Автофикшен о разном материнстве: благополучном и трагическом. О столкновении человека с системой в тот момент, когда он максимально беззащитен и беспомощен. О месте, в котором по-настоящему страшно. И о врачах, которые однажды выбрали работу вместо собственной жизни, которые могут быть строгими, несовершенными, внешне бесстрастными. Но за этой бесстрастностью всегда скрывается чужое горе, которое не может не восприниматься как личная трагедия.«Пустота, с которой ты покидаешь роддом без ребенка, никогда не заполнится. Это физическое ощущение отсутствия... Когда он есть, все иначе. Он подрастет и будет плакать от колик, от режущихся зубов, он будет будить тебя по семь-восемь раз за ночь. У него будет температура, понос, ветрянка, иногда он будет плакать просто так, чтобы привлечь твое внимание, а ты будешь уставшей, обессиленной, с больной поясницей, жирными волосами и синими кругами под глазами. Но ты будешь кому-то мамой. И это навсегда».Каждое слово, которое произнесла медсестра, почему-то больно кололо. Ну пусть не больно, но неприятно. То самое «неприятно», которое испытываешь, когда берут кровь из пальца, когда делают татуировку, когда тебе наступили на ногу в баре. Но этого самого «неприятно» до сих пор я могла избежать за разумную сумму денег. И сейчас была уверена в том, что ни в чем не виновата перед медсестрой. И в то же время понимала, что сейчас никакие деньги или имя не помогут мне. Помогут ли удача или Бог, тоже не знала.Для женщин, имеющих опыт родов и материнства; женщин, не имеющих этого опыта, но желающих о нем узнать.
Avtofikshen o raznom materinstve: blagopoluchnom i tragicheskom. O stolknovenii cheloveka s sistemoy v tot moment, kogda on maksimalno bezzashchiten i bespomoshchen. O meste, v kotorom po-nastoyashchemu strashno. I o vrachakh, kotorye odnazhdy vybrali rabotu vmesto sobstvennoy zhizni, kotorye mogut byt strogimi, nesovershennymi, vneshne besstrastnymi. No za etoy besstrastnostyu vsegda skryvaetsya chuzhoe gore, kotoroe ne mozhet ne vosprinimatsya kak lichnaya tragediya.Pustota, s kotoroy ty pokidaesh roddom bez rebenka, nikogda ne zapolnitsya. Eto fizicheskoe oshchushchenie otsutstviya... Kogda on est, vse inache. On podrastet i budet plakat ot kolik, ot rezhushchikhsya zubov, on budet budit tebya po sem-vosem raz za noch. U nego budet temperatura, ponos, vetryanka, inogda on budet plakat prosto tak, chtoby privlech tvoe vnimanie, a ty budesh ustavshey, obessilennoy, s bolnoy poyasnitsey, zhirnymi volosami i sinimi krugami pod glazami. No ty budesh komu-to mamoy. I eto navsegda.Kazhdoe slovo, kotoroe proiznesla medsestra, pochemu-to bolno kololo. Nu pust ne bolno, no nepriyatno. To samoe nepriyatno, kotoroe ispytyvaesh, kogda berut krov iz paltsa, kogda delayut tatuirovku, kogda tebe nastupili na nogu v bare. No etogo samogo nepriyatno do sikh por ya mogla izbezhat za razumnuyu summu deneg. I seichas byla uverena v tom, chto ni v chem ne vinovata pered medsestroi. I v to zhe vremya ponimala, chto seichas nikakie dengi ili imya ne pomogut mne. Pomogut li udacha ili Bog, tozhe ne znala.Dlya zhenshchin, imeyushchikh opyt rodov i materinstva; zhenshchin, ne imeyushchikh etogo opyta, no zhelayushchikh o nem uznat.
